Клиффорд Саймак. Все ловушки земли

    Инвентарная опись была очень длинной. Своим убористым четким почерком он исписал много страниц, перечислив  мебель,  картины,  фарфор,  столовое серебро и прочие предметы обстановки - все движимое имущество, накопленное Баррингтонами за долгий период семейной истории.

 И теперь, заканчивая опись, последним пунктом он внес  в  нее  самого себя:

 "Один  домашний  робот  Ричард  Дэниел,  устаревший,  но  в   хорошем состоянии".

 Отложив в сторону перо, он собрал все  страницы  описи  в  аккуратную стопку и положил на нее сверху пресс-папье - маленькое,  тончайшей  резьбы пресс-папье из слоновой кости, которое тетя Гортензия привезла  из  своего последнего путешествия в Пекин.

 На этом его работа закончилась.

 Отодвинув стул,  он  встал  из-за  письменного  стола  и  неторопливо прошелся  по  гостиной.  В  этой  комнате  было  собрано  множество  самых разнообразных реликвий из семейного прошлого. Здесь  над  каминной  полкой висел меч, который когда-то, давным-давно, носил Джонатон во  время  войны между штатами, а под ним, на самой полке, стоял  кубок,  который  завоевал Коммодор на своей прославленной яхте, и  банка  с  лунной  пылью,  которую привез Тони, вернувшись после пятой высадки Человека  на  Луну,  и  старый хронометр с  давно  уже  выброшенного  на  свалку  семейного  космического корабля, совершавшего в свое время рейсы на астероиды.

 И на всех  стенах  почти  вплотную  друг  к  другу  висели  фамильные портреты, и мертвые лица взирали  с  них  на  мир,  который  они  помогали создавать.

 И Ричард Дэниел подумал, что среди тех, кто жил в последние  шестьсот лет, не было ни одного, кого бы он не знал лично.

 Вот справа от камина висит портрет старого Руфуса Эндрью  Баррингтона - судьи, который жил  лет  двести  назад.  А  по  правую  руку  от  Руфуса находится Джонсон Джозеф  Баррингтон,  возглавлявший  Бюро  Паранормальных Исследований, на которое человечество некогда возлагало огромные  надежды, ныне утраченные. У двери же, которая ведет на  веранду,  смутно  виднеется хмурое пиратское лицо  Дэнли  Баррингтона,  положившего  начало  семейному благосостоянию.

 И многие, многие другие - администратор, искатель приключений,  глава корпорации. Все добрые и честные люди.

 Но все пришло к концу. Семья иссякла.

 Медленным шагом Ричард Дэниел  начал  свой  последний  обход  дома  - гостиная,  тесно  заставленная  мебелью,  небольшой  рабочий  кабинет   со старинными сувенирами, библиотека  с  рядами  древних  книг,  столовая,  в которой сверкал хрусталь и мягко светился фарфор, кухня, блестевшая медью, алюминием и нержавеющей сталью, и  спальни  на  втором  этаже,  каждая  из которых хранила  отпечаток  личности  своих  прежних  хозяев.  И  наконец, спальня, где скончалась  тетя  Гортензия,  со  смертью  которой  перестало существовать семейство Баррингтонов.

 В опустевшем жилье не ощущалось заброшенности дом  словно  ждал,  что вот-вот в него  возвратится  былое  оживление.  Но  впечатление  это  было обманчивым. Все портреты, весь фарфор и серебро, все, что находилось в его стенах, будет продано с  аукциона,  чтобы  покрыть  долги.  Комнаты  будут опустошены и  ободраны,  вещи  разбредутся  по  белу  свету,  и  последним оскорблением будет продажа самого дома.

 Та же судьба ждала и его самого, подумал Ричард Дэниел, ибо  он  тоже был движимой собственностью. Был частью всего этого  имущества,  последним пунктом инвентарной описи.

 Однако ему они уготовили нечто похуже  простой  продажи.  Потому  что прежде, чем пустить с молотка, его должны будут переделать. Ведь никто  не захочет дать за него, такого, какой он есть  сейчас,  приличную  сумму.  И кроме того, еще существовал закон - закон, который  гласил,  что  ни  один робот не имел права жить одной жизнью более  ста  лет.  А  он  без  единой переделки прожил в шесть раз больше.

 Он посетил адвоката,  и  адвокат  посочувствовал  ему,  но  не  подал никакой надежды.

 - Если  исходить  из  закона,  -  сказал  он  Ричарду  Дэниелу  своей отрывистой адвокатской скороговоркой,  в  настоящий  момент  вы  являетесь злостным правонарушителем. Просто  ума  не  приложу,  как  вашим  хозяевам удалось выйти сухими из воды.

 - Они очень любили старинные вещи, - проговорил Ричард  Дэниел.  -  А потом, ведь меня видели очень редко. Почти все время я проводил и доме.  Я нечасто отваживался выходить на улицу.

 - Но существуют же официальные  документы,  возразил  адвокат.  -  Вы непременно должны быть зарегистрированы...

 - У этой семьи, -  пояснил  Ричард  Дэниел,  -  когда-то  было  много влиятельных друзей. Вам должно быть известно, что до  того,  как  для  них наступили трудные времена, Баррингтоны были весьма выдающимися фигурами  в политике и многих других областях.

 Адвокат понимающе хмыкнул.

 - Мне все-таки не совсем  ясно,  -  произнес  он,  -  почему  вы  так противитесь этому. Ведь вас не изменят полностью. Вы останетесь все тем же Ричардом Дэниелом.

 - А разве я не утрачу все свои воспоминания?

 - Разумеется. Но воспоминания не так уж важны. И вы накопите новые.

 - Мне дороги мои воспоминания, - сказал ему Ричард Дэниел. - Это все, что у меня есть. Это единственная истинная ценность, которую оставили  мне минувшие шестьсот лет. Вы можете себе представить, господин  адвокат,  что значит прожить шесть веков с одной семьей?

 - Думаю, что могу, - промолвил адвокат. - А что, если  теперь,  когда семьи уже больше нет, эти воспоминания заставят вас страдать?

 - Они утешают меня. Утешают и поддерживают. Благодаря им я проникаюсь чувством собственной значимости. Они вселяют в меня надежду на  будущее  и дают убежище.

 - Неужели вы ничего не понимаете? Ведь как только вас переделают, вам уже  не  понадобится  никакого  утешения,  никакого  чувства   собственной значимости. Вы станете новеньким с  иголочки.  У  вас  в  основных  чертах останется только сознание собственной личности - этого они  не  могут  вас лишить, даже если захотят. Вам не о  чем  будет  сожалеть.  Вас  не  будет преследовать   чувство    неискупленной    вины,    не    будут    терзать неудовлетворенные желания, бередить душу старые привязанности.

 - Я должен остаться самим собой, - упрямо заявил Ричард Дэниел.  -  Я познал смысл жизни и то, в каких  условиях  моя  собственная  жизнь  имеет какое-то значение. Я не  могу  смириться  с  необходимостью  стать  кем-то другим.

 - Вам жилось бы гораздо лучше, - устало сказал адвокат. - Вы получили бы лучшее тело. Лучший мыслящий аппарат. Вы стали бы умнее.

 Ричард Дэниел поднялся со стула.  Он  понял,  что  без  толку  теряет время.

 - Вы не донесете на меня? - спросил он.

 - Ни в коем случае, - ответил адвокат. - Что касается  меня,  то  вас здесь нет и не было.

 - Благодарю вас, - произнес Ричард Дэниел. - Сколько я вам должен?

 - Ни гроша, - ответил ему адвокат. - Я не беру  гонорар  с  клиентов, которым перевалило за пятьсот.

 Последнее, конечно,  было  сказано  в  шутку,  но  Ричард  Дэниел  не улыбнулся. Ему было не до улыбок. У двери он обернулся.

 "Для чего, - хотел было он спросить, - для чего нужен  такой  нелепый закон?"

 Но ему незачем было спрашивать - не так уж трудно было догадаться.

 Он знал, что всему причиной было человеческое тщеславие. Человек  мог прожить немногим больше ста  лет,  и  поэтому  такой  же  срок  жизни  был установлен для роботов. Но, с другой стороны,  робот  был  слишком  дорог, чтобы после ста лет службы его просто-напросто  списать  в  утиль,  и  был издан  закон,  по  которому  нить  жизни   каждого   робота   периодически прерывалась.  И  таким  образом  человек  был  избавлен  от  унизительного сознания, что его верный слуга может пережить его на несколько тысяч лет.

 Это было нелогично, но люди всегда были нелогичны.

 Нелогичны, но добры. Добры во многом и по-разному.

 Иногда они  были  добры,  как  Баррингтоны,  подумал  Ричард  Дэниел. Шестьсот  лет  неиссякаемой  доброты.  Это   была   достойная   тема   для размышлений. Они даже дали ему двойное имя. В нынешние времена мало кто из роботов имел двойное имя. Это было знаком особой любви и уважения.

 После неудачного визита к адвокату Ричард Дэниел стал  искать  другой источник помощи. Теперь, стоя в спальне, где умерла Гортензия Баррингтон и вспоминая об этом, он пожалел, что так поступил. Потому  что  он  поставил священника в невыносимо  трудное  положение.  Адвокату  ничего  не  стоило сказать ему, на что он может рассчитывать. В распоряжении  адвокатов  были законы, которые почти избавляли их от мучительной необходимости  принимать собственные решения.

 Но лицу духовного звания свойственна доброта, если оно,  конечно,  по праву занимает свое место. И тот, к кому он обратился, был добр не  только профессионально, но и по натуре, и от этого было еще хуже.

 - При определенных условиях, -  с  какой-то  неловкостью  сказал  ему священник, - я посоветовал бы терпение, смирение и  молитвы.  Это  великое тройное подспорье для каждого, кто пожелает этим воспользоваться. Но я  не уверен, что вам нужно именно это.

 - Вы сомневаетесь, - сказал Ричард Дэниел, - потому что я робот.

 -  Видите  ли...  -  промямлил  священник,  сраженный  столь   прямым заявлением.

 - Потому что у меня нет души?

 - Право же, - жалобно сказал священник, - вы ставите меня в неудобное положение. Вы задаете мне вопрос,  над  решением  которого  на  протяжении столетий бились лучшие умы церкви.

 - Но этот вопрос, - заявил Ричард Дэниел, - должен  решить  для  себя каждый человек.

 - Если бы я только мог! - в смятении воскликнул священник. - Как бы я хотел решить его!

 - Если это поможет вам, - произнес Ричард Дэниел, - могу признаться - иногда я подозреваю, что у меня есть душа.

 Он тут же ясно увидел, что  его  последние  слова  вконец  расстроили этого доброго  человека.  С  его  стороны  было  жестоко  произносить  их, упрекнул себя Ричард Дэниел. Они не могли не смутить  священника,  ведь  в его  устах  это  высказывание  уже  не  было  простым  умозаключением,   а свидетельством специалиста.

 И, покинув кабинет священника, он вернулся  домой,  чтобы  продолжить опись имущества.

 Теперь с описью было покончено, и бумаги  стопкой  сложены  там,  где Дэнкурт, агент по продаже движимого и недвижимого имущества, сможет  найти их, когда явится сюда завтра утром, и для  Ричарда  Дэниела,  выполнившего свой последний долг перед семейством Баррингтонов, наступила пора заняться самим собой.

 Он вышел из спальни, закрыл за собой дверь,  не  спеша  спустился  по лестнице и направился по коридору в маленькую каморку за  кухней,  которая была отдана в его полное распоряжение.

 И это, в приливе гордости напомнил он себе, гармонично  сочеталось  с его двойным именем и его шестьюстами годами. Не так уж много роботов имели комнаты, пусть даже маленькие, которые они могли бы назвать своими.

 Он вошел в каморку, зажег свет и закрыл за собой дверь.

 И впервые взглянул в лицо трудностям задуманного им шага.

 Плащ, шляпа и брюки висели  на  крючке,  а  под  ними  на  полу  были аккуратно поставлены галоши. Сумка с инструментами лежала в углу  каморки, деньги были спрятаны под одной из досок  пола,  где  он  много  лет  назад устроил тайник.

 Дальше тянуть бессмысленно, сказал он  себе.  На  счету  была  каждая минута. Путь предстоял долгий, а ему необходимо быть на месте до рассвета.

 Он опустился на колени, приподнял едва державшуюся  на  паре  гвоздей доску, засунул под нее руку и вытащил несколько пачек  банкнотов,  деньги, которые он много лет хранил на черный день.

 Там было  три  пачки  банкнотов,  аккуратно  перетянутых  эластичными лентами, - накопленные за долгие годы чаевые, денежные подарки к рождеству и дню рождения, вознаграждения за кое-какие работы, с которыми он особенно хорошо справился. Он открыл на своей груди дверцу и положил в  специальное отделение все  деньги,  за  исключением  нескольких  бумажек,  которые  он засунул в набедренный карман.

 Сняв с крючка брюки, он принялся надевать их. Нелегкое это было дело, ведь до сих пор он никогда не носил никакой одежды, если не считать  того, что несколько дней назад он примерял эти самые брюки. Ему повезло, подумал он, что давно умерший дядя Майкл был дородным мужчиной, иначе брюки ни  за что бы ему не подошли.

 Надев брюки, он застегнул "молнию" и  затянул  их  на  талии  поясом, потом  втиснул  ноги  в  галоши.  Эти   галоши   внушали   ему   некоторое беспокойство. Ведь летом ни один человек не выходит на улицу в галошах. Но он ничего не мог придумать получше. Ни  одна  пара  найденной  им  в  доме обычной обуви даже приблизительно не подходила ему по размеру.

 Он надеялся, что никто этого не заметит, у него ведь не было  другого выхода. Так или иначе он должен  был  закрыть  свои  ступни,  потому  что, обрати на них кто-нибудь внимание, они сразу же выдадут его с головой.

 Он надел плащ, и плащ оказался для него  слишком  короток,  он  надел шляпу, и она оказалась тесноватой, но он все-таки натянул ее  поглубже,  и она плотно села на его металлический череп, и  он  сказал  себе,  что  это только к лучшему: теперь ее не сорвет даже самый сильный ветер.

 Он захватил  полную  сумку  своих  запасных  частей  и  инструментов, которыми он почти никогда не пользовался. Быть может, глупо было брать  их с собой, но все это как бы составляло с ним единое целое и по праву должно было последовать за ним. У него было так мало собственных вещей  -  только деньги, которые он скопил по доллару, да эта его сумка.

 Зажав под мышкой сумку, он прикрыл  дверь  каморки  и  направился  по коридору к выходу.

 У массивной  парадной  двери  он  в  нерешительности  остановился  и, обернувшись, бросил взгляд вглубь  дома,  но  увидел  лишь  темную  пустую пещеру, из которой исчезло все, что некогда наполняло ее жизнью. Здесь  не осталось ничего, что могло бы удержать его, ничего, кроме воспоминаний,  а воспоминания он уносил с собой.

 Он вышел на крыльцо и закрыл за собой дверь.

 И теперь, подумал он, как только за ним  закрылась  дверь  дома,  вся ответственность за его будущие поступки легла на его собственные плечи. Он убегал. На нем было надето платье. Он ночью вышел на улицу без  разрешения хозяина. И все это было нарушением закона.

 Его мог остановить любой полицейский, даже просто первый встречный. У него не было абсолютно никаких прав. И сейчас, когда не осталось никого из Баррингтонов, за него некому было замолвить слово.

 Он спокойно прошествовал по дорожке, открыл ворота и  медленно  пошел до улице, и ему почудилось, будто дом зовет его и  просит  вернуться.  Его потянуло назад, его сознание твердило, что он должен  вернуться,  но  ноги его упрямо продолжали шагать вперед.

 Он одинок, подумал он, и теперь одиночество из мысленной  абстракции, которая много дней владела его сознанием, превратилось в действительность. Вот он идет по улице - громоздкое неприкаянное созданье,  которому  в  эту минуту не для чего жить, нечего начинать и нечего кончать, некое безликое, беззащитное существо, затерянное в бесконечности пространства и времени.

 Но он все шел и шел, и с  каждым  остававшимся  позади  кварталом  он медленно, точно ощупью, возвращался к своему "я", вновь становился  старым роботом в старой одежде, роботом, бегущим из дома, который  уже  более  не был домом.

 Он поглубже запахнул на себе плащ и устремился  дальше  по  улице,  и сейчас он шел быстро, потому что уже пора было поспешить.

 Ему встретилось  несколько  человек,  но  они  не  обратили  на  него внимания. Мимо проезжали машины, но его никто не побеспокоил.

 Он вышел к ярко освещенному торговому центру и остановился, с  ужасом вглядываясь в это залитое светом открытое пространство. Он мог обойти  его стороной, но на это ушло бы много времени, и он стоял  в  нерешительности, собираясь с духом, чтобы выйти из мрака.

 Наконец он решил, и, еще плотнее запахнув плащ и  низко  надвинув  на лоб шляпу, быстрым шагом двинулся вперед.

 Кое-кто из покупателей обернулся и посмотрел  в  его  сторону,  и  он почувствовал,  как  по  спине  его  забегали  мурашки.   Внезапно   галоши показались ему в три раза больше, чем они были на самом деле, и - что  его особенно стесняло - при ходьбе они громко и неприятно чавкали.

 Он  спешил,  до  конца  торговой  части  улицы  оставалось  не  более квартала.

 Раздался  пронзительный  полицейский  свисток,   и   Ричард   Дэниел, подскочив от  неожиданности,  в  панике  бросился  бежать.  Он  бежал  без оглядки, подгоняемый унизительным, бессмысленным страхом, в  развевающемся за спиной плаще, звучно шлепая галошами по тротуару.

 Вырвавшись из освещенной полосы, он нырнул в благодатную тьму  жилого квартала и побежал дальше.

 Где-то вдалеке завыла сирена, и он, перемахнув через забор,  помчался по чьему-то двору. Он прогрохотал по  дорожке,  по  садику,  находившемуся позади дома. Откуда-то с визгливым лаем выскочила собака  и  включилась  в общий гвалт погони.

 Ричард Дэниел с размаху ударился об изгородь  и,  пробив  ее,  прошел насквозь под трескучий  аккомпанемент  ломающихся  прутьев  и  перекладин. Собака но отставала, и к ней теперь присоединились другие.

 Он пересек еще один двор, выбежал из ворот и тяжело затопал по улице. Завернул в другие ворота; пробежал новый двор, опрокинул таз  с  водой  и, наткнувшись на бельевую веревку, разорвал ее в своем безудержном беге.

 За его спиной в  окнах  домов  начали  вспыхивать  огни  и  захлопали входные двери, выпуская на улицу людей, которым не терпелось узнать, из-за чего весь этот шум и гам.

 Он пробежал еще несколько кварталов, ворвался  в  еще  один  двор  и, забившись в куст сирени,  замер  и  прислушался.  Издалека  еще  доносился редкий собачий лай и крики, но сирены уже не было слышно.

 Он преисполнился благодарностью за то, что больше не  слышит  сирены, благодарностью и стыдом. Ибо он знал, что причиной его панического бегства был он сам; он бежал от призраков, бежал от вины.

 Но он поднял на ноги всю округу  и  был  уверен,  что  и  сейчас  еще раздаются тревожные телефонные звонки и очень  скоро  это  место  наводнят полицейские.

 Он потревожил осиное гнездо, и ему необходимо  было  убраться  отсюда подальше. Поэтому он потихоньку вылез из куста сирени и  быстро  пошел  по улице по направлению к окраине.

 Наконец он выбрался из города,  отыскал  шоссе  и  заковылял  по  его терявшейся вдали пустынной полосе. Когда появлялась  легковая  машина  или грузовик, он сходил с дороги и степенно шествовал  по  обочине.  Когда  же машина или грузовик благополучно проезжали мимо,  он  снова  переходил  на свою неуклюжую рысь.

 За много миль он увидел огни космопорта. Добравшись наконец туда,  он оставил шоссе, подошел к ограде и, стоя  в  темноте,  стал  смотреть,  что делается по ту сторону.

 Группа роботов занималась погрузкой большого звездолета, и  там  были еще и другие космические корабли, темными массами  вздымавшиеся  из  своих шахт.

 Он внимательно разглядывал роботов, тащивших  тюки  со  склада  через ярко освещенную прожекторами площадку. Это была  именно  та  ситуация,  на которую он рассчитывал,  хоть  он  и  не  надеялся,  что  она  так  быстро подвернется, - он боялся, что ему придется день-два  скрываться,  пока  не представится такой удобный случай. И хорошо, что он сразу же наткнулся  на такие благоприятные обстоятельства: ведь сейчас уже вовсю  идет  охота  на беглого робота в человеческом  платье.  Он  сбросил  плащ,  снял  брюки  и галоши, отшвырнул в сторону шляпу. Из сумки с инструментом он вынул резак, отвинтил кисть руки и вставил резак на ее место.

 Прорезал в ограде дыру, протиснулся через нее, обратно приделал кисть и положил резак в сумку. Осторожно ступая в темноте, он подошел к  складу, все время держась в его тени.

 Все очень просто,  сказал  он  себе.  Нужно  только  выйти  на  свет, схватить  какой-нибудь  тюк  или  ящик,  втащить  его  вверх  по  трапу  и спуститься в трюм. Как только он окажется  внутри  корабля,  ему  нетрудно будет отыскать укромное местечко, где он сможет скрываться до  посадки  на первую планету.

 Он  пододвинулся  к  углу  склада,  потихоньку  выглянул   и   увидел трудившихся роботов, непрерывной цепью поднимавшихся  с  тюками  груза  по трапу и спускавшихся вниз за новой поклажей.

 Но их было слишком много, и шли они почти в  затылок  друг  другу.  А площадка была слишком ярко освещена. Он никогда не сумеет влиться  в  этот поток.

 И все равно это ничего бы ему не дало, в отчаянии  подумал  он,  ведь между ним и этими гладкими, лоснящимися существами была огромная  разница. Он напоминал человека в костюме  другой  эпохи;  со  своим  шестисотлетним телом он выглядел бы цирковым уродцем рядом с ними.

 Он шагнул назад в тень склада, уже зная, что проиграл. Все его  самые дерзкие, тщательно разработанные планы, которые он продумал до  мельчайших подробностей, пока  трудился  над  инвентаризацией,  лопнули  как  мыльный пузырь.

 И все потому, подумал он, что он почти никогда не  выходил  из  дома, был лишен настоящего контакта с внешним миром, не следил  за  изменениями, которые вносились в тела роботов, отстал от моды. В своем  воображении  он рисовал себе, как это произойдет, и вроде бы все учел, а когда пришла пора действовать, все обернулось иначе.

 Теперь ему нужно подобрать выброшенную им  одежду  и  поскорее  найти какое-нибудь убежище,  где  он  может  собраться  с  мыслями  и  придумать что-нибудь еще.

 За складом раздался неприятный резкий скрежет  металла,  и  он  снова выглянул за угол.

 Цепь роботов распалась, они стекались к зданию склада,  а  оставшиеся откатывали трап от грузового люка.

 К кораблю, направляясь к лесенке, шли три человека в  униформе,  и  у одного из них в руке была пачка бумаг.

 Погрузка была закончена,  корабль  должен  был  с  минуты  на  минуту подняться, а он был здесь в какой-нибудь тысяче футов, и единственное, что ему оставалось, - это стоять и смотреть, как он улетит.

 И все-таки непременно должен быть какой-то способ пробраться  внутрь, сказал он себе. Если бы он только сумел  это  сделать,  все  его  невзгоды остались бы позади - по крайней  мере,  самая  большая  из  грозивших  ему неприятностей.

 Мысль, внезапно  вспыхнувшая  в  его  мозгу,  ошеломила  его,  словно пощечина. Был выход из этого положения! Он  тут  бездельничает,  распуская нюни, а между тем  все  это  время  у  него  под  носом  была  возможность осуществить свой план!

 ~Внутри корабля~, думал он раньше. А ведь  в  этом  не  было  никакой необходимости. Ему вовсе не обязательно находиться ~внутри~ корабля!

 Он бросился бежать назад, в темноту, чтобы, сделав круг, приблизиться к звездолету с другой  стороны,  не  освещенной  прожекторами  склада.  Он надеялся успеть вовремя.

 Он с грохотом промчался по космопорту и, подбежав к кораблю,  увидел, что, судя по всему, тот еще пока не собирался взлетать.

 Как безумный, он начал рыться в своей сумке и наконец нашел  то,  что искал, - ему раньше к в голову не приходило, что из всего  ее  содержимого ему когда-нибудь понадобится именно это. Он  вытащил  круглые  присоски  и укрепил их на своем теле; по одной на каждом колене, по  одной  на  каждом локте, по одной на каждой подошве и кисти рук.

 Он привязал сумку к поясу и полез вверх по  огромному  стабилизатору, неловко подтягиваясь с помощью присосок. Это  было  довольно  трудно.  Ему никогда не приходилось пользоваться присосками, а  для  этого  требовалась определенная сноровка - чтобы с их помощью взобраться повыше, нужно было с силой прижимать одну из них к поверхности  стабилизатора  и  только  после этого отлеплять другую.

 Но он должен был все это проделать. Другого выхода у него не было.

 Он взобрался на стабилизатор, и теперь над ним  возвышалось  огромное стальное тело звездолета,  подобное  устремившейся  к  небу  металлической стене, гладкая поверхность которой была рассечена  узкой  полосой  якорных мачт. Перед его глазами  мерцала  в  вышине  громада  металла,  отражавшая слабый, изменчивый свет звезд.

 Фут за футом  поднимался  он  по  металлической  стене.  Горбатясь  и извиваясь, как гусеница, он полз наверх, испытывая благодарность за каждый завоеванный фут.

 Вдруг он  услышал  приглушенный,  постепенно  нарастающий  грохот,  и вместе с грохотом пришел ужас.

 Он  знал,  что  присоски  недолго   смогут   противостоять   вибрации пробуждающихся реактивных двигателей  и  не  выдержат  ни  секунды,  когда корабль начнет подниматься.

 Шестью футами выше находилась его единственная надежда  -  последняя, самая верхняя якорная мачта.

 Потеряв голову,  он  судорожно  стал  карабкаться  по  содрогавшемуся цилиндрическому  корпусу  корабля,  отчаянно  цепляясь  за  его   стальную поверхность точно муха.

 Гром двигателей нарастал, вытесняя весь остальной мир, а он  все  лез вверх в каком-то тумане едва теплившейся, почти мистической надежды.  Если он не доберется до этой якорной мачты, то может считать себя погибшим.

 Упади он в  шахту,  заполненную  раскаленными  газами,  с  ним  будет покончено.

 Одна из присосок отскочила, и он чуть было не полетел вниз, но другие не подвели, и он удержался.

 Забыв об осторожности,  он  отчаянным  броском  взметнулся  вверх  по металлической стене, поймал кончиками пальцев перекладину, собрав все свои силы, ухитрился уцепиться за нее.

 Сейчас грохот уже перешел в яростный пронзительный визг,  раздиравший тело  и  мозг.  Немного  погодя  визг  оборвался,  уступив  место  мощному гортанному рычанию, и  корабль  перестал  вибрировать.  Уголком  глаза  он увидел, как покачнулись и поплыли огни космопорта.

 Медленно и очень осторожно он стал подтягиваться вдоль стального бока корабля, пока ему не удалось покрепче ухватиться за перекладину,  но  даже это не избавило его от ощущения, будто чья-то гигантская рука, зажав его в кулаке, яростно размахивает им, описывая стомильную дугу.

 Потом рев двигателей смолк,  наступила  мертвая  тишина,  и  со  всех сторон его обступили стальные немигающие звезды. Он знал, что где-то внизу под ним покачивалась Земля, но видеть ее он не мог.

 Подтянув свое  тело  к  перекладине,  он  забросил  за  нее  ногу  и, выпрямившись, уселся на корпус корабля.

 Никогда ему не приходилось видеть столько звезд, ему  и  не  снилось, что их может быть такое мужество. Они были неподвижные и холодные,  словно застывшие светящиеся точки  на  бархатном  занавесе;  они  не  мигали,  но мерцали, и казалось,  будто  на  него  уставились  миллионы  глаз.  Солнце находилось внизу, немного в стороне от корабля, и слева,  по  самому  краю цилиндра блестел под его лучами безмолвный металл,  очерчивая  серебристой каймой отраженного света один бок корабля. Земля была далеко за  кормой  - висевший в пустоте призрачный зеленовато-голубой шар в  клубящемся  ореоле атмосферы.

 Предоставленный самому себе, Ричард  Дэниел  сидел  на  металлическом корпусе набиравшего скорость звездолета, и все его существо преисполнилось ощущением таинственности, неизRяснимого наслаждения, ощущением одиночества и заброшенности, и его сознание, защищаясь от этого, сжалось в  маленький, полный смятения плотный шарик.

 Он смотрел. Больше ему нечем было  занять  себя.  Теперь  уже  все  в порядке, подумал он. Но как долго придется ему смотреть  на  это?  Сколько времени должен  он  провести  здесь,  в  открытом  пространстве,  -  самом смертоносном из всех пространств?

 Только  сейчас  до  него  дошло,  что  он  не   имел   ни   малейшего представления о том, куда направляется корабль и сколько времени продлится полет. Он знал, что это был звездолет, а это означало, что корабль  держит путь за пределы солнечной системы, это означало,  что  в  какой-то  момент полета он  войдет  в  гиперпространство.  Вначале  с  чисто  академическим интересом, а потом уже с некоторым страхом он принялся размышлять над тем, как может  повлиять  гиперпространство  на  ничем  не  защищенный  обRект. Впрочем, сейчас еще рано об этом  беспокоиться,  философски  рассудил  он, придет время, когда это выяснится само собой - ведь  все  равно  он  не  в силах что-либо предпринять.

 Он снял со своего тела присоски, положил  их  в  сумку,  потом  одной рукой привязал сумку к  металлической  перекладине  и,  порывшись  в  ней, достал короткий кусок стального троса с  кольцом  на  одном  его  конце  и карабином на другом. Он перебросил  конец  с  кольцом  через  перекладину, протянул другой конец с карабином сквозь  кольцо  и,  обвив  себя  тросом, защелкнул карабин под мышкой.

 Теперь он был в безопасности; он уже  мог  не  бояться,  что,  сделав неосторожное движение, оторвется от корабля и уплывет в пространство.

 Вот он и устроился не хуже других, подумал Ричард  Дэниел:  мчится  с огромной скоростью, и что с того, что даже не знает куда, -  нужно  только запастись терпением. Он вдруг почему-то вспомнил, что сказал ему на  Земле священник. "Терпение, смирение и молитвы", - сказал тот, видимо упустив из виду, что терпение робота неиссякаемо.

 Ричард Дэниел знал, что пройдет много времени, пока  он  прибудет  на место. Но времени у него было предостаточно, намного больше, чем у  любого человеческого существа, и он вполне  мог  истратить  некоторую  его  часть впустую. Он прикинул, что у него не было  никаких  потребностей  -  он  не нуждался ни в пище, ни в воздухе, ни в воде, он не  нуждался  в  сне  и  в отдыхе. Ему ничто не могло повредить.

 Однако если вдуматься, не исключено, что все-таки возникнут кое-какие неприятности.

 Во-первых, холод. Поверхность звездолета была пока еще  очень  теплой благодаря нагретому солнцем боку, откуда тепло  до  металлической  обшивке распространялось на теневую  часть  корпуса,  но  наступит  момент,  когда солнце настолько уменьшиться в размере, что перестанет греть, и  он  будет обречен на лютый космический холод.

 А как подействует на него холод? Не станет ли его  тело  хрупким?  Не повлияет ли он на функции его мозга? А может, он  сотворит  с  ним  что-то такое, о чем он даже и не догадывается?

 Он  почувствовал,  что  к  нему  вновь  подползает  страх,  попытался оттолкнуть его, и  страх  подобрал  свои  щупальца,  но  не  ушел  совсем, затаившись на самой границе сознания.

 Холод и одиночество, подумал он. Но  ведь  он  в  силах  совладать  с одиночеством. А если он не  сумеет  с  ним  справиться,  если  одиночество окажется невыносимым, если ему станет невтерпеж, он забарабанит по корпусу корабля, и тогда наверняка кто-нибудь выйдет посмотреть,  в  чем  дело,  и втащит его внутрь.

 Но на это его может толкнуть только безысходное отчаяние,  сказал  он себе. Ведь если они выйдут из корабля и обнаружат его,  он  пропал.  Стоит ему прибегнуть к этой крайней мере, и он лишится всего - его побег с Земли потеряет всякий смысл.

 Поэтому он  расположился  поудобнее  и  стал  терпеливо  ждать,  пока истечет положенное время, не давая притаившемуся страху  переползти  через порог  сознания  и  во  все  глаза  разглядывая  раскинувшуюся  перед  ним вселенную.

 Вновь заработали моторы, на  корме  бледно-голубым  светом  замерцали реактивные двигатели и, даже не ощущая ускорения, он  понял,  что  корабль начал свой долгий трудный разгон к скорости света.

 Достигнув этой скорости, они войдут в гиперпространство. Он заставлял себя не думать об этом, пытался внушить себе, что ему нечего  бояться,  но он не желал исчезать, этот величественный призрак неведомого.

 Солнце становилось все меньше, пока не превратилось в одну из  звезд, и пришло время, когда он уже не мог отыскать его среди  других  светил.  И холод вступил в свои права, но, похоже, это ему ничем не грозило, хоть  он и чувствовал, что похолодало.

 Быть может, то же самое будет и с гиперпространством, сказал он себе, как бы отвечая мучившим его  страхам,  Но  это  прозвучало  неубедительно. Корабль все мчался и мчался вперед, и роковой синевой отливала поверхность его двигателей.

 И в какой-то момент его мозг вдруг выплеснулся во вселенную.

 Он сознавал, что существует корабль, но лишь постольку, поскольку это было связано с осознанием многого другого; не было  якорной  мачты,  и  он более не владел своим телом. Он разметался  по  вселенной;  был  вскрыт  и раскатан в тончайшую пленку. Он одновременно был в дюжине,  а  может  и  в сотне мест, и это очень смущало его, и первым побуждением его было  как-то противостоять тому неведомому, что может с ними произойти, - одолеть это и собрать себя. Но сопротивление ничего ему не дало, стало  даже  еще  хуже, потому что  порой  ему  казалось,  что,  сопротивляясь,  он  лишь  сильнее растягивает в стороны  свое  существо,  увеличивая  расстояние  между  его частями, и от этого он испытывал все большую неловкость.

 И он отказался от борьбы и теперь лежал неподвижно, рассыпавшийся  на множество осколков; страх постепенно оставлял его, и он сказал  себе,  что теперь ему все безразлично, тут же усомнившись, так ли это на самом деле.

 Постепенно, по капле, к  нему  возвращался  разум,  и,  вновь  обретя способность мыслить, он довольно безучастно подумал о том, что,  возможно, это и есть гиперпространство, впрочем, уже уверенный, что не ошибся. И  он знал, что, если это правда, ему очень долго придется существовать в  таком состоянии; пройдет много времени, пока он  привыкнет  к  нему  и  научится ориентироваться, пока сможет найти себя и собрать воедино, пока поймет  до конца, что с ним происходит, если это вообще доступно пониманию.

 Поэтому он лежал там без особых переживаний, без страха и  удивления, словно бы отдыхая и поглощая информацию, которая отовсюду беспрепятственно вливалась в его существо.

 Каким-то  необRяснимым  образом  он  сознавал,  что  тело  его  -  та оболочка, в которой ютилась небольшая  часть  его  нынешнего  существа,  - по-прежнему было прочно привязано к кораблю,  и  он  знал,  что  понимание этого уже само по себе было первым маленьким шагом  к  определению  своего состояния. Он знал, что ему необходимо было  как-то  сориентироваться.  Он непременно должен был если не понять, то хотя бы по возможности  освоиться с создавшимся положением.

 Он раскрылся, и существо его раздробилось, рассыпалось - та важнейшая его часть, которая чувствовала, знала  и  мыслила;  тончайшей  субстанцией раскинулся он по вселенной, грозной и необRятной.

 Ему захотелось узнать, такова  ли  она  всегда,  эта  вселенная,  или сейчас перед ним была иная, освобожденная вселенная,  мятежная  вселенная, сбросившая оковы размеренного порядка, пространства и времени.

 Так же медленно и осторожно,  как  он  недавно  полз  по  поверхности корабля, он начал постепенно  подбираться  к  разметавшимся  по  вселенной осколкам своего существа. Он  действовал  интуитивно,  повинуясь  каким-то неосознанным импульсам, но казалось, что все  идет  так,  как  нужно,  ибо мало-помалу он вновь обретал  власть  над  собой  и  ему  наконец  удалось собрать в несколько островков рассыпавшиеся части своего "я".

 На этом он остановился и теперь  лежал  там,  неведомо  где,  пытаясь украдкой завладеть этими островками разума, из которых,  как  он  полагал, состояло его существо.

 У него это получилось не сразу, но потом он приноровился, и неведомое начало отступать, хотя его по-прежнему не покидало сознание  невероятности происходящего.

 Он попробовал осмыслить это, и оказалось, что это не так-то легко. Он лишь сумел представить себе, что вместе со всей вселенной на волю вырвался и он сам, что пали цепи рабства, которыми опутывал его другой,  нормальный и упорядоченный мир, и он более не был подвластен законам  пространства  и времени.

 Он мог видеть, и познавать, и чувствовать независимо  от  расстояний, если можно было употребить здесь  это  слово,  и  он  понимал  самую  суть некоторых явлений,  о  которых  никогда  раньше  даже  не  думал,  понимал инстинктивно, не находя для этого словесного выражения, не умея обRединить эти явления и почерпнуть из них какую-нибудь определенную информацию.

 Снова перед ним, уходя в бесконечность, раскинулась вселенная, и  это была иная, в каком-то смысле более совершенная вселенная, и он  знал,  что со временем - если сейчас существовало такое  понятие,  как  время,  -  он лучше освоится с ней и приоткроет завесу неведомого.

 Он  исследовал,  изучал,  ощущал,  а  вместо  того,  что  именовалось временем, было необRятное всегда.

 Он с жалостью подумал о тех, кто был заперт внутри корабля,  кому  не дано было постичь  истинное  великолепие  звезд,  о  тех,  кто  был  лишен возможности проникнуть в безграничные дали и чье видение мира  никогда  не выйдет за пределы плоской галактической равнины.

 И вместе с тем он даже не знал, что именно он видел  и  познавал;  он только  ощущал  и  впитывал  и  становился  частью  этого  нечто,  а   оно становилось частью его самого - его  сознание,  казалось,  было  бессильно придать  этому  четкую  форму  определенного  явления,  измерить,  уяснить сущность. Могущественным и подавляющим было это нечто, настолько, что  оно по-прежнему оставалось для него расплывчатым и туманным. Он  не  испытывал ни  страха,  ни  удивления,  ибо  там,  где  он  находился,   видимо,   не существовало ни того, ни другого. И в конце концов он понял, что  это  был как бы потусторонний мир, не подчинявшийся нормальным законам пространства и времени, мир, в котором не было места обычным эмоциям, и в  распоряжении существа, привыкшего к  иным  канонам  пространства  и  времени,  не  было никаких инструментов, никакого измерительного прибора, с  помощью  которых оно смогло бы свести все это к категориям, доступным познанию.

 Не было ни времени, ни пространства, ни страха, ни  удивления  -  так же, как и настоящего прозрения.

 А потом вновь вдруг возникло время, и разум его был втиснут обратно в металлическую клетку черепа, и  он  слился  со  своим  телом,  опять  стал скованным, жалким, нагим и замерзшим.

 Он увидел иные созвездия и понял, что его занесло  далеко  от  родных мест, а впереди на черном фоне неба, точно расплавленный в  горне  металл, пылала звезда.

 Растерянный, он сидел там, снова превратившись в ничтожную  песчинку, а вселенная уменьшилась до размеров небольшого свертка.

 Он  деловито  проверил  состояние  троса,  который  соединял  его   с кораблем, и трос оказался в полном порядке. Его сумка с инструментом,  как и раньше, была привязана к перекладине. Ничто не изменилось.

 Он  попытался  восстановить  в  памяти  все  великолепие   виденного, попытался вновь подобраться к границе познания, еще недавно столь близкой, но это великолепие и то, что он познал -  если  он  на  самом  деле  тогда что-нибудь познал, - все ушло в небытие.

 Он бы заплакал, но  плакать  он  не  мог,  а  преклонный  возраст  не позволял ему броситься  в  припадке  отчаяния  на  поверхность  корабля  и заколотить пятками.

 Поэтому он продолжал сидеть  на  своем  месте,  глядя  на  солнце,  к которому они приближались, и наконец появилась планета, и  он  понял,  что она и была конечной целью их путешествия; ему даже захотелось узнать,  что это за планета и на каком она находится расстоянии от Земли.

 Тело его немного нагрелось, когда  корабль,  чтобы  быстрее  погасить скорость, несколько раз пронесся сквозь атмосферу, и он пережил  несколько довольно неприятных минут, когда корабль ввинтился в густой, непроницаемый туман, который, несомненно, не имел ничего общего с атмосферой Земли.

 Он изо всех сил вцепился в перекладину и  висел  так,  пока  в  вихре раскаленного газа, вырывавшегося из сопл  реактивных  двигателей,  корабль мягко опускался на  поле  космопорта.  Корабль  приземлился  благополучно. Ричард Дэниел быстро слез с корабля и успел нырнуть в  туман,  прежде  чем его кто-либо заметил.

 Очутившись в безопасности, он обернулся и  взглянул  на  корабль,  и, несмотря на то, что корпус  скрывали  облака  клубившихся  газов,  он  его отчетливо видел, но не как  сооружение,  а  как  схему.  Он  в  недоумении уставился на нее: что-то неладное было в этой схеме, что-то было  не  так, где-то в ней была ошибка, неправильность.

 Он услышал лязг приближавшихся  грузовых  тележек;  схема  схемой,  а задерживаться больше не следовало.

 Он медленно вошел в гущу тумана и начал кружить по полю,  все  дальше уходя от корабля. Наконец он выбрался к  границе  космопорта,  за  которой начинался город.

 Он неторопливо побрел до улице и внезапно обнаружил, что город был не город в привычном понимании этого слова.

 Ему  повстречалось  несколько  спешивших  куда-то  роботов,   которые промчались мимо слишком быстро, чтобы по их  виду  можно  было  что-нибудь понять. Но он не встретил ни одного человека.

 И вдруг он сообразил, что в этом-то и заключалась странность городка. Это был не человеческий город.

 Здесь не  было  зданий,  предназначавшихся  для  людей,  не  было  ни магазинов, ни жилых домов, ни церквей, ни ресторанов. Были  лишь  длинные, уродливые бараки, сараи  для  хранения  оборудования  и  машин,  огромные, занимавшие обширные площади склады и гигантские заводы. И  больше  ничего. По сравнению с улицами, которые ему случалось видеть на Земле,  это  место было унылым и голым.

 Он понял, что это был город роботов. И планета роботов. Мир,  который был закрыт для людей, место, непригодное для их существования, но в то  же время  настолько  богатое  какими-то  природными  ископаемыми,  что   само напрашивалось на разработку.  И  проблема  разработки  была  решена  очень просто - ее поручили роботам.

 Какая удача, сказал он себе. Ему повезло и в этом. Он попал туда, где в его жизнь не будут вмешиваться люди. Здесь, на этой  планете,  он  будет предоставлен самому себе.

 Но к этому ли он стремился? - спросил он себя, потому что раньше  ему некогда было поразмыслить на эту  тему.  Он  был  слишком  поглощен  своим бегством с Земли, чтобы как следует вдуматься в это. Он отлично  сознавал, от чего он бежит, но не отдавал себе отчета,  к  чему  его  бегство  может привести.

 Он прошел  еще  немного,  и  город  кончился.  Улица  превратилась  в тропинку, которая терялась в колыхавшемся под ветром тумане.

 Он вернулся назад.

 Он помнил, что на одном из бараков висела вывеска: "ДЛЯ ПРИЕЗЖИХ",  и решил зайти туда.

 Внутри барака за письменным столом сидел старинный робот. У него было старомодное и чем-то очень знакомое  тело.  И  Ричард  Дэниел  понял,  что знакомым оно казалось  потому,  что  было  таким  же  старым,  облезлым  и несовременным, как и его собственное.

 Несколько опешив,  он  присмотрелся  повнимательнее  и  увидел,  что, несмотря на большое сходство, тело робота  в  мелочах  отличалось  от  его тела. Видимо, более новая модель, выпущенная лет эдак на двадцать позже.

 - Добрый вечер, незнакомец, - произнес древний робот. - Ты  прибыл  к нам на этом корабле?

 Ричард Дэниел кивнул.

 - Поживешь у нас до прилета следующего?

 - Может быть, и поселюсь у вас, - ответил Ричард  Дэниел.  -  Если  я надумаю здесь остаться.

 Древний работ снял с крючка ключ и положил его на стол.

 - Ты чей-нибудь представитель?

 - Нет, - ответил Ричард Дэниел.

 - А я было подумал, что ты кого-нибудь представляешь. Люди  не  могут находиться здесь или же просто не хотят, поэтому они присылают вместо себя роботов.

 - У вас здесь много приезжих?

 - Хватает. Большей частью эти самые представители. Но есть и  беглые, которые ищут у нас убежища. Могу поручиться, мистер, что ты из них.

 Ричард Дэниел промолчал.

 - Не беспокойся, для нас это не имеет значения, - заверил его древний робот. - Только веди себя прилично. Некоторые из наших наиболее  уважаемых граждан прибыли сюда, спасаясь бегством.

 - Очень мило, - сказал Ричард Дэниел. - А  как  насчет  тебя?  Должно быть, ты тоже из беглых?

 - Ты судишь по моему телу? Ну, тут дело обстоит несколько иначе.  Это наказание.

 - Наказание?

 -  Видишь  ли,  я  был  старшим  грузчиком  при  складе  и   порядком бездельничал. Поэтому они уволили меня, устроили суд и признали  виновным. Потом они заткнули меня в это старое тело, и мне придется торчать в нем на этой вонючей работе, пока не найдется другой преступник, которого  следует наказать. Они могут наказывать только по одному преступнику за раз, потому что у них есть только одно-единственное  устаревшее  тело.  С  этим  телом получилась  забавная  история.  Один  из  наших  ребят  по  делам   службы отправился  в  командировку  на  Землю,  нашел  там  на  свалке  эту  кучу металлолома и, возвращаясь домой, прихватил ее с собой - видно, для смеха. Знаешь, вроде того, как иногда люди для смеха приобретают скелет.

 Он пристально, с хитрецой, посмотрел на Ричарда Дэниела.

 - Сдается мне, незнакомец, что твое тело...

 Но Ричард Дэниел не дал ему кончить.

 - Судя по всему, - сказал он, - у вас не так-то много преступников.

 - Что правда, то правда, - с  грустью  признал  древний  робот,  -  в основном коллектив у нас крепкий.

 Ричард Дэниел потянулся за ключом,  но  древний  робот  прикрыл  ключ рукой.

 - Раз ты беглый, - заявил он, - придется тебе уплатить вперед.

 - Я заплачу за неделю, - сказал Ричард Дэниел, давая ему деньги.

 Робот отсчитал сдачу.

 - Я забыл предупредить тебя. Тебе нужно будет пройти пластикацию.

 - Пластикацию?

 - Да. Тебя должны покрыть слоем пластика. Он защищает от  воздействия атмосферы. Она черт те что творит с металлом. Это тебе сделают в  соседнем доме.

 - Спасибо. Я немедленно этим займусь.

 - Пластик  быстро  снашивается,  -  добавил  древний  робот.  -  Тебе придется обновлять его почти каждую неделю.

 Ричард Дэниел взял ключ и, пройдя по коридору, нашел свой  номер.  Он отпер дверь и вошел. Комнатка оказалась маленькой,  но  опрятной.  Вся  ее обстановка состояла из письменного стола и стула.

 Он бросил в угол свою сумку, сел на стул  и  попытался  почувствовать себя дома. Но у него ничего не получилось, и  это  было  очень  странно  - разве он только что не снял для себя дом?

 Он сидел, погрузившись в воспоминания  и  пытаясь  пробудить  в  себе чувство радости и торжества, ведь  ему  так  ловко  удалось  замести  свои следы. Но тщетно.

 Возможно, ему не подходит это место, подумал он, и он  был  бы  более счастлив на какой-нибудь другой планете. Не вернуться ли на корабль  и  не посмотреть ли, что делается на следующей планете?

 Он еще успеет, если поспешит. Нужно поторопиться, потому что корабль, покончив с  выгрузкой  товаров,  предназначавшихся  для  этой  планеты,  и погрузив новые, тут же улетит.

 Он поднялся со стула, не приняв еще окончательного решения.

 И вдруг он вспомнил, как, стоя в водовороте  тумана,  он  смотрел  на корабль и тот предстал перед ним в виде схемы,  и,  когда  он  подумал  об этом, в мозгу его что-то щелкнуло, и он ринулся к двери.

 Теперь ему стало ясно, какая  ошибка  била  в  схеме  корабля  -  был неисправен клапан инжектора; он  должен  был  успеть  туда  до  того,  как корабль поднимется.

 Он выбежал из двери и пронесся по коридору.  Вихрем  промчался  через вестибюль и выскочил на улицу, по дороге мельком  взглянув  на  испуганное лицо древнего робота. Тяжело топая по направлению к космопорту, он пытался вспомнить схему, но не мог представить ее целиком  -  в  памяти  всплывали лишь отдельные фрагменты, восстановить ее полностью не удавалось.

 И в тот момент, когда  все  его  мысли  были  заняты  восстановлением схемы, он услышал гром заработавших двигателей.

 - Подождите! - закричал он. - Подождите меня! Вы не можете...

 Яркая вспышка  света  в  мгновение  преобразила  мир,  ставший  вдруг ослепительно белым, из ниоткуда  со  свистом  налетела  могучая  невидимая волна, закружила и отшвырнула его назад с такой силой,  что  он  упал.  Он покатился по булыжной мостовой, и  от  ударов  металла  о  камень  во  все стороны полетели искры. Белизна стала такой невыносимо яркой, что он  чуть не ослеп, потом она быстро померкла, и мир погрузился во тьму.

 Он со звоном ударился о какую-то стену и остался лежать,  ослепленный вспышкой, а мысли  его,  суетясь  и  обгоняя  друг  друга,  неслись  вслед ускользающей схеме.

 Откуда эта схема? - подумал он. Почему он увидел  схему  корабля,  на котором пересек космос, схему, показавшую ему неисправный инжектор? И  как это получилось, что он узнал инжектор и даже  заметил  его  неисправность? Дома, на Земле, Баррингтоны частенько подшучивали над тем, что он,  будучи сам механическим агрегатом, не имел никакой склонности к технике. И вот он мог бы спасти тех людей и корабль - мог бы спасти их всех, если бы вовремя понял значение схемы. Но он оказался тугодумом и тупицей, и теперь все они погибли.

 Мрак перед его глазами рассеялся, и, вновь обретя зрение, он медленно поднялся на ноги и ощупал свое тело в поисках повреждений. Если не считать одной-двух вмятин, он совсем не пострадал.

 Роботы  бежали  к  космопорту,  где  пылали  пожары  и  взрывом  были уничтожены все строения.

 Кто-то потянул его за локоть, и он обернулся. Это был древний робот.

 - Тебе здорово повезло, - сказал  древний  робот.  -  Вовремя  же  ты убрался оттуда.

 Ричард Дэниел молча кивнул, и неожиданно его поразила ужасная  мысль: а вдруг они решат, что это его работа? Он ушел с  корабля;  он  признался, что сбежал; он ни с того ни с сего выскочил из дома за несколько секунд до взрыва. Не так уж сложно все это увязать и прийти к выводу, что он устроил на корабле диверсию, а потом, раскаявшись,  бросился  в  последний  момент обратно, чтобы исправить содеянное. На первый  взгляд  все  это  выглядело чертовски убедительно.

 Но пока еще ничего не произошло, успокоил себя  Ричард  Дэниел.  Ведь знал об этом один только древний робот - он был  единственным,  с  кем  он разговаривал, единственным, кто знал о его прибытии в город.

 Есть выход, подумал Ричард  Дэниел,  есть  очень  простой  выход.  Он отогнал эту мысль, но  она  вернулась.  Ты  сам  себе  хозяин,  настойчиво повторяло сознание. Ты все равно уже нарушил человеческий закон. А нарушив его, ты поставил себя вне закона. Стал изгоем. Для тебя теперь  существует один-единственный закон - закон самозащиты.

 Но есть же еще закон роботов, возразил себе  Ричард  Дэниел.  В  этой общине есть свои законы и суды. Есть правосудие.

 Это закон общины, зудела пиявка, присосавшаяся к его  мозгу,  местный закон, который значит немногим больше закона племени -  и  чужак  по  нему всегда не прав.

 Ричард Дэниел  почувствовал,  как  его  захлестывают  холодные  волны страха, и понял, даже не вдумываясь, что пиявка была права.

 Он повернулся и пошел по улице к бараку для приезжих. В  темноте  его нога за что-то зацепилась, и он споткнулся и упал. Кое-как взгромоздившись на колени, он стал шарить руками по  булыжникам,  пытаясь  найти  предмет, сваливший его с ног. Это был тяжелый  стальной  прут,  один  из  обломков, заброшенный сюда взрывом. Стиснув в кулаке конец прута, он встал.

 -  Вот  незадача,  -  сказал  древний  робот.  -  Тебе  следует  быть поосторожнее.

 И в этих словах прозвучала едва уловимая  двусмысленность,  намек  на что-то невысказанное, ехидный намек на какую-то тайну.

 Ты ведь  нарушил  другие  законы,  бубнила  пиявка  в  мозгу  Ричарда Дэниела. А не нарушить  ли  еще  один?  И  почему,  если  понадобится,  не нарушить еще сотню? Все  или  ничего.  Зайдя  так  далеко,  ты  не  можешь допустить, чтобы все сорвалось. Теперь ты уже не можешь  позволить,  чтобы кто-нибудь стал на твоем пути.

 Древний робот отвернулся, и Ричард Дэниел поднял  стальной  прут,  но вдруг древний робот из робота превратился в схему.  Ричард  Дэниел  увидел все мельчайшие внутренние детали, весь  механизм  шагавшего  впереди  него робота. И если разRединить вот  эти  проволочки,  если  пережечь  вот  эту катушку, если...

 Стоило ему об этом подумать, как вместо  схемы  опять  возник  робот, спотыкающийся робот, который, пошатнувшись, с грохотом рухнул на булыжник.

 Ричард  Дэниел  в  страхе  завертел  головой,  оглядывая  улицу,   но поблизости никого не было.

 Он вновь повернулся к упавшему роботу и не спеша  опустился  рядом  с ним на колени. Осторожно положил прут на землю.  И  почувствовал  огромную благодарность - ведь каким-то чудом он не совершил убийства.

 Робот неподвижно распростерся на булыжнике.

 Когда Ричард Дэниел поднял его, тело робота  безжизненно  повисло.  И вместе с тем с ним не случилось ничего особенного.  Чтобы  вернуть  его  к жизни,  нужно  было  всего-навсего  исправить  нанесенные  его   механизму повреждения. А в таком состоянии он был столь же безвреден, как и мертвый, подумал Ричард Дэниел.

 Он стоял с роботом на руках, раздумывая, куда бы его спрятать.  Вдруг он заметил проход между двумя зданиями и решительно  направился  туда.  Он увидел, что одно из зданий стояло на уходивших в землю подпорках  и  между ним и землей было свободное пространство высотою в фут или около того.  Он стал на колени и подсунул робота под здание. Потом поднялся и отряхнул  со своего тела грязь и пыль.

 Вернувшись в свою комнатушку в бараке, он  нашел  какую-то  тряпку  и счистил остатки грязи. И крепко задумался.

 Он увидел корабль в виде схемы, но, не поняв ее  значения,  ничего  в ней не изменил. Только что он увидел внутреннее устройство древнего робота и сознательно воспользовался этим, чтобы спасти себя от преступления -  от убийства, которое он уже готов был совершить.

 Но как он это сделал? Казалось,  существует  только  один  ответ:  он вообще ничего  не  сделал.  Просто  подумал,  что  нужно  разRединить  две проволочки, пережечь одну-единственную катушку - и только  он  подумал  об этом, как это свершилось.

 Может, он и не видел  никакой  схемы.  Может,  это  было  всего  лишь результатом психологического процесса, синтезом его наблюдений и ощущений. Он задумался над причиной  появления  у  себя  необыкновенной  способности видеть устройства как бы  без  их  внешних  оболочек.  Подсознательно,  по аналогии  нашел  обRяснение,  которое  до  поры  до  времени  вполне   его удовлетворило.

 Он вспомнил, что нечто подобное он испытал в  гиперпространстве.  Ему пришлось увидеть там много непонятного. И в этом-то  и  заключался  ответ, взволнованно подумал он.  В  гиперпространстве  с  ним  что-то  произошло. Наверное, оно каким-то образом расширило границы его восприятия. Возможно, у него появилась способность видеть в  иных  измерениях,  то  есть  у  его сознания появилось новое свойство.

 Он вспомнил, как еще на  первом  корабле  ему  захотелось  заплакать, когда он забыл все великолепие виденного и то, что он познал. Но теперь он понял, что рано было лить слезы. Ибо кое-что все-таки осталось. Он  теперь по-новому воспринимал действительность и мог, пусть вслепую,  пользоваться этим - неважно, что он пока еще не  знал  толком,  к  чему  применить  эту способность: это не имело значения.

 Главное, что он владел этим и мог этим  пользоваться,  и  для  начала этого было достаточно.

 Откуда-то из передней части барака донесся чей-то крик,  и  он  вдруг сообразил, что крик этот звучит уже давно...

 - Хьюберт, где ты? Ты здесь, Хьюберт? Хьюберт... Хьюберт!

 Не имя ли это древнего робота? Может, они уже хватились его?

 Ричард Дэниел вскочил  на  ноги,  растерянно  прислушиваясь  к  этому голосу. А потом уселся обратно. Пусть  покричат,  сказал  он  себе.  Пусть выйдут и поищут его. В этой комнатушке он в безопасности. Он  заплатил  за нее, и сейчас она была его домом, и никто не осмелится ворваться к нему.

 Но это был не дом. Как ни старался он убедить себя, он не  чувствовал себя дома. Дома у него не было. Домом была Земля, подумал он.  Но  не  вся Земля, а только одна определенная улица, и эта часть Земли  была  навсегда для него закрыта. Она закрылась для него со смертью  доброй  старой  леди, которая пережила свое время; она закрылась для него в тот момент, когда он покинул свой дом и бежал.

 Он был вынужден признаться  себе,  что  ему  нет  места  ни  на  этой планете, ни на какой другой. Его место на Земле  с  Баррингтонами,  а  это было недостижимо.

 Он подумал, что, может быть, ему все-таки стоило остаться на Земле  и подвергнуться переделке. Он вспомнил, что сказал адвокат о  воспоминаниях, которые могут обернуться бременем и мукой. В конце концов, не разумнее  ли было начать все сначала?

 На какое он мог рассчитывать будущее  со  своим  устаревшим  телом  и устаревшим мозгом? С телом, которое на этой  планете  служит  для  роботов тюрьмой? И таким мозгом - впрочем, с  мозгом  дело  обстояло  иначе,  ведь теперь у него появилось новое качество, которое компенсировало  недостаток любых других новейших усовершенствований.

 Он сидел и прислушивался и вдруг услышал  голос  дома  -  преодолевая световые годы пространства, несся к  нему  зов  дома,  который  молил  его вернуться. И он увидел поблекшую  гостиную  с  отпечатком  былого  величия канувших в вечность лет. Он с болью вспомнил маленькую каморку за  кухней, которая принадлежала ему одному.

 Он встал и заходил по комнате - три  шага,  поворот,  еще  три  шага, новый поворот и снова три шага.

 Его обступили видения, запахи, звуки дома, окружили, обволокли, и ему отчаянно захотелось узнать, не  одарило  ли  его  гиперпространство  таким могуществом, что он мог бы усилием воли перенестись на знакомую улицу.

 При этой мысли он содрогнулся, испугавшись, что это может  произойти. А может быть, испугавшись самого себя, того запутавшегося в  противоречиях существа, каким он был теперь  -  не  преданного,  начищенного  до  блеска слуги, а безумца,  который  путешествовал  снаружи  космического  корабля, который чуть было не убил другое существо,  который  выстоял  перед  лицом непередаваемых ужасов гиперпространства и вместе с тем  трусливо  отступал при встрече с воспоминаниями.

 Он подумал, что ему неплохо было  бы  прогуляться.  Осмотреть  город, познакомиться с его окрестностями. К тому же, пытаясь  занять  свои  мысли чем-то конкретным, он вспомнил, что, как  его  недавно  предупредили,  ему необходимо подвергнуться пластикации.

 Он вышел из комнаты, быстро  прошел  до  коридору,  а  когда  он  уже пересекал вестибюль, его кто-то окликнул.

 - Хьюберт, - произнес чей-то голос, - где ты  пропадал?  Я  жду  тебя целую вечность.

 Ричард Дэниел резко обернулся и увидел сидевшего за письменным столом робота. В углу, прислонившись к стене, стоял  другой  робот,  а  на  столе лежал обнаженный роботов мозг.

 - Ведь ты Хьюберт, верно? - спросил тот, что сидел за столом.

 Ричард Дэниел открыл рот, но слова застряли у него в горле.

 - Я так и думал, - проговорил робот. - Ты, видно, меня  не  узнал.  Я Энди. Меня послал судья для того, чтобы привести в исполнение приговор. Он решил, что чем раньше мы с этим управимся, тем лучше. Он  сказал,  что  ты отбыл положенный срок и обрадуешься, когда узнаешь,  что  они  приговорили другого.

 Ричард Дэниел испуганно посмотрел на  лежавший  на  столе  обнаженный мозг.

 Робот указал на стоявшее в углу металлическое тело.

 - Оно теперь поприличнее, чем тогда, когда тебя из него извлекли, - с хриплым  смешком  сказал  он.  -  Его  подремонтировали,  отполировали   и разгладили все вмятины. И даже немного модернизировали. В  соответствии  с последней моделью. У тебя будет отменное тело, получше, чем до  того,  как тебя запихнули в это чудовище.

 - Не знаю, что и сказать, - заикаясь, выдавил из себя Ричард  Дэниел. - Понимаешь, я не...

 - Все в порядке, можешь не благодарить, - радостно воскликнул  робот. - Ты ведь отсидел даже лишнее - судья не собирался упрятать тебя на  такой долгий срок.

 - Все-таки спасибо, - сказал Ричард Дэниел. - Большое спасибо.

 Он удивился  самому  себе,  был  поражен  той  легкостью,  с  которой произнес эти слова, озадачен собственной хитростью и лицемерием. Стоит  ли отказываться, если они дадут ему  это  тело?  Больше  всего  на  свете  он нуждался сейчас в новом теле!

 Судьба по-прежнему была за него, подумал  Ричард  Дэниел.  Ему  снова повезло. Ведь ему не хватало только этого, чтобы окончательно замести свои следы.

 - Его покрыли новым слоем пластика и подправили  все,  что  нужно,  - сообщил Энди. - Ганс потрудился сверх нормы.

 - Тогда приступим к делу, - потребовал Ричард Дэниел.

 Другой робот ухмыльнулся.

 - Вполне понятно, что тебе  не  терпится  выбраться  из  этого  тела. Наверное, это отвратительно - жить в такой куче металлолома.

 Выйдя из-за стола, он приблизился к Ричарду Дэниелу.

 - Иди в угол, - сказал он, - и получше обопрись о стену. Недоставало, чтобы ты брякнулся на пол, когда я разRединю  контакт.  Стоит  один  разок свалиться как следует, и это тело развалится на куска.

 - Ладно, - согласился Ричард Дэниел.

 Он прошел в угол, и прислонился к стене, и как следует уперся  ногами в пол.

 Он пережил  довольно  страшный  момент,  когда  Энди  отсоединил  его зрительный нерв и он ослеп. И он  почувствовал  сильный  приступ  тошноты, когда его черепная коробка отделилась от туловища, а когда Энди отсоединил все остальное, он струсил окончательно.

 Теперь он был серым комком, без тела, без головы, без  глаз  и  всего прочего. От него остался лишь клубок мыслей, которые  переплелись,  словно черви в ведре, и это ведро болталось где-то в небытии.

 Его затопил страх, непередаваемый кошмарный страх. А  что,  если  все это подстроено? Вдруг они узнали, кто он на самом деле и что он  сделал  с Хьюбертом? Что, если они  возьмут  его  мозг  да  куда-нибудь  спрячут  на один-два года, а то и на целую сотню  лет?  И  это  будет  только  простым отправлением их правосудия, подумал он.

 Он переключился на себя и  попытался  побороть  страх,  но  страх  то набегал, то откатывался, точно волны.

 А время все тянулось и тянулось - тянулось слишком долго, его  прошло намного больше, чем требовалось  на  пересадку  мозга  из  одного  тела  в другое. Хотя не исключено, что это ему только  кажется,  пытался  он  себя успокоить. Ведь  в  его  теперешнем  положении  у  него  не  было  никакой возможности измерить время. У него не было  никаких  контактов  с  внешним миром, которые могли бы помочь ему определить время.

 Потом вдруг у него появились глаза.

 И он понял, что все идет как надо.

 Постепенно к нему вернулись все ощущения, у него снова было тело, и в этом непривычном теле он чувствовал себя неловко.

 Первое, что он увидел, было его старое, изношенное тело,  стоявшее  в углу, и при виде его он исполнился острой жалости, и ему пришло в  голову, что он сыграл с этим телом злую шутку. Он сказал себе, что  оно  заслужило лучшую долю - лучшую долю, чем быть брошенным  на  этой  чужой  планете  и превратиться в захудалую  тюрьму.  Оно  прослужило  ему  верой  и  правдой шестьсот лет, и он не имел права покинуть  его.  Но  он  его  покидал.  Он становился прямо-таки настоящим специалистом  по  расставанию  со  старыми друзьями, с презрением подумал Ричард Дэниел. Сперва на Земле  он  покинул дом, а теперь бросает на произвол судьбы свое верное тело.

 И тут он вспомнил кое-что другое - вспомнил про деньги, которые  были спрятаны в старом теле.

 - Что с тобой, Хьюберт? - спросил Энди.

 Их нельзя там оставить, сказал  себе  Ричард  Дэниел,  ведь  они  ему нужны. А кроме того, оставь он деньги в старом теле, их  кто-нибудь  потом найдет, и это выдаст его. Он не мог их там оставить, а  прямо  заявить  на них свои права было, пожалуй, опасно. Если он так  поступит,  этот  робот, этот Энди решит, что он  воровал  на  работе  или  занимался  каким-нибудь побочным бизнесом. Он  мог  попробовать  подкупить  Энди,  но  никогда  не знаешь, чем такое может кончиться. Энди вполне мог оказаться  праведником, и тогда не оберешься неприятностей. И вдобавок он не имел никакого желания расстаться даже с частью денег.

 Вдруг его осенило - он уже знал, что ему следует сделать. И,  еще  не додумав эту мысль до конца, он превратил Энди в схему.

 Вот этот контакт,  подумал  Ричард  Дэниел,  протягивая  руку,  чтобы подхватить падающую схему, которая снова стала роботом. Он  мягко  опустил его на пол и бросился через комнату к своему старому телу. За какие-нибудь несколько секунд он без труда открыл ящичек  на  груди,  достал  деньги  и запер их в свое новое тело.

 Потом он заново превратил лежавшего на полу робота в схему и  наладил поврежденный контакт.

 Пошатываясь, Энди неловко поднялся с пола и со  страхом  взглянул  на Ричарда Дэниела.

 - Что со мной было? - испуганным голосом спросил он.

 Ричард Дэниел удрученно покачал головой.

 - Не знаю. Просто ты взял да и упал на пол. Я было побежал  к  двери, чтобы позвать на помощь, но ты зашевелился и пришел в себя.

 Энди был ошеломлен.

 - Никогда в жизни со мной не случалось ничего подобного, - проговорил он.

 - На твоем месте, - посоветовал Ричард Дэниел, - я бы попросил, чтобы хорошенько проверили весь твой  механизм.  Должно  быть,  у  тебя  реле  с дефектом или барахлит какой-нибудь контакт.

 - Пожалуй, я так и сделаю, - согласился Энди. - Ведь это опасно.

 Он медленно подошел к столу, взял другой мозг и направился  с  ним  к стоявшему в углу потрепанному телу.

 Внезапно он остановился и воскликнул: -  Послушай-ка,  чуть  было  не забыл! Меня просили кое-что передать тебе. Беги на склад. На  подходе  еще один корабль. Он сядет с минуты на минуту.

 - Еще один, и так быстро?

 - Ты же знаешь, как это бывает, - с  негодованием  произнес  Энди.  - Когда дело  касается  нас,  они  не  берут  себе  за  труд  придерживаться расписаний. Мы месяцами не видим ни одного корабля, а потом являются  два, а то и три сразу.

 - Что ж, спасибо, - сказал Ричард Дэниел, направляясь к двери.

 Вновь уверовав в себя, он вразвалку зашагал по улице.  Ему  казалось, что он теперь непобедим и ничто не может остановить его.

 Потому что он был роботом-счастливчиком!

 Может так быть, спросил он себя, что этой удачливостью  его  наделило гиперпространство, подобно  тому  как  оно  наделило  его  способностью  к схемовидению,  или  как  там  это  называется.  Ведь  в  каком-то   смысле гиперпространство завладело им, перекрутило, отлило его  заново,  изменило по сравнению с тем, каким он был раньше.

 Впрочем, что касается удачи, ему  везло  всю  его  жизнь.  Ему  очень повезло с хозяевами; с их стороны  он  видел  много  знаков  внимания,  он добился немалых привилегий и почтенной должности,  ему  разрешили  прожить шестьсот лет. Факт совершенно  невероятный.  Как  бы  ни  были  влиятельны Баррингтоны, этими шестьюстами годами он  в  основном  был  обязан  только чистому везению.

 Во всяком случае, его удачливость и способность к схемовидению давали ему большие преимущества над другими роботами, которые  могли  встретиться на его пути. А не ставит ли это его выше самого  Человека?  -  спросил  он себя. Нет, даже сама мысль об этом  была  кощунством.  Не  было  на  свете робота, который мог хотя бы сравняться с Человеком.

 Но мысль упорно продолжала вторгаться в его сознание, и независимо от того, было ли это проявлением дурных наклонностей или  неумением  отличить плохое от хорошего, он не чувствовал при этом  особых  угрызений  совести, которые, как ему казалось, он должен был испытывать.

 Ближе к космопорту ему навстречу стали попадаться другие  роботы;  то один, то другой из них приветствовали его и называли Хьюбертом,  некоторые останавливались, чтобы пожать ему руку и выразить радость по поводу  того, что он наконец выбрался из каталажки.

 Их  дружелюбие  поколебало  его  самоуверенность.   Он   даже   начал сомневаться, вывезет ли его на этот раз удача, так как кое-кого из роботов явно удивило, что он не назвал их по имени, а кроме того,  он  затруднился ответить на несколько вопросов. У  него  появилось  предчувствие,  что  на складе ему будет крышка, ведь он не знал  там  ни  одного  робота  и  даже отдаленно не представлял себе, в чем заключается его обязанности.  И  если на то пошло, он даже не знал, где этот склад находится.

 Он почувствовал, что его охватывает паника, и невольно бросил быстрый взгляд по  сторонам,  подумывая  о  том,  как  бы  удрать.  Ибо  ему  было совершенно очевидно, что до склада он не доберется.

 Он понял, что попал в ловушку и больше не  может  плыть  по  течению, полагаясь на свою удачливость. В ближайшие же несколько  минут  он  обязан что-нибудь придумать.

 Не зная зачем, но  убежденный,  что  должен  что-то  предпринять,  он свернул было на боковую улицу, как вдруг услышал в вышине гром  и,  подняв голову, увидел сквозь облака всполохи изрыгаемого реактивными  двигателями пламени.

 Он стремительно повернулся и  со  всех  ног  помчался  к  космопорту; прибежал он туда как раз в  тот  момент,  когда  корабль,  пыхтя,  шел  на посадку. И увидел, что это был старый корабль.  Обшарпанный,  неуклюжий  и приземистый, он чем-то смахивал на висельника.

 Это бродяга, сказал он себе, шатающийся из порта в порт,  подбирающий любой груз, а иной  раз  и  кредитоспособного  пассажира,  которому  нужно попасть на какую-нибудь тихую планетку, лежащую в  стороне  от  регулярных рейсов.

 Он дождался, пока открылся грузовой люк и был спущен трап,  вышел  на поле и, обгоняя беспорядочную толпу грузчиков, направился  к  кораблю.  Он знал, что должен действовать так, словно у него есть  полное  право  войти внутрь корабля, словно ему точно известно, какая его там ждет работа. Если его окликнут, он притворится, что не слышит, и не остановится.

 Он быстро поднялся по трапу, едва сдерживаясь, чтобы не  побежать,  и пролез в люк, отодвинув складки занавеса,  напоминавшего  мехи  гармоники, который служил защитой от атмосферы.

 Его подошвы гремели по металлическим плитам пола, пока он шел к узкой лесенке, которая вела вниз на другой грузовой уровень.

 Спустившись, он остановился у  подножия  лесенки  и  стал  напряженно прислушиваться. Сверху до него донесся стук  металлической  двери  и  звук шагов, направлявшихся по проходу к уровню, который находился как  раз  над ним. Наверное, это корабельный казначей или  первый  помощник,  сказал  он себе, а может, и сам капитан, который спускается в трюм, чтобы  проследить за выгрузкой.

 Стараясь не шуметь, он отошел от лесенки, отыскал укромный уголок  и, скорчившись, забился в него.

 Над головой он слышал голоса грузчиков и шум работы,  потом  раздался скрежет и глухие удары - это волокли к трапу тюки и ящики.

 Прошли часы, а может, часами ему показались минуты, а  он  все  сидел скорчившись в своем углу. Услышав, что грузчики что-то тащат вниз, он стал молиться, чтобы они не спустились на его уровень - он надеялся, что  никто не вспомнит, как он вошел первым, надеялся, что если кто  и  вспомнит,  то решит, что он покинул корабль вместе со всеми.

 Наконец все кончилось, шаги  стихли.  Вскоре  он  услышал  отдаленный грохот автоматически поднимавшегося трапа и стук двери грузового люка.

 Тянулись  томительные  минуты  ожидания.  Он  ждал  грома.  Когда  он раздался, у него зазвенело в голове; он ждал  чудовищной  вибрации  -  она сотрясла корабль и, подняв его над планетой, швырнула в пространство.

 Потом все успокоилось, и он  понял,  что  корабль  вышел  за  пределы атмосферы и лег на курс.

 И тут до него дошло, что он добился своего.

 Ибо сейчас он был  только  безбилетным  пассажиром.  Он  уже  не  был Ричардом Дэниелом, беглецом с Земли. Он  не  попался  ни  в  одну  ловушку Человека, он замел свои следы и теперь пустился в путь.

 Но на душе у него скребли кошки, потому что все сошло слишком гладко, неправдоподобно гладко...

 Он попытался проанализировать себя, попытался собрать свою личность в фокус, попытался дать оценку происшедшим в нем изменениям.

 Какова бы ни была природа его новых способностей, Человеку  они  были недоступны, Человек не сумел развить их в себе,  не  смог  достичь  такого совершенства.

 Он опередил не только  других  роботов,  но  и  самого  Человека.  Он обладал  (или  находился  на  подступах  к  обладанию)  тем,  что  Человек столетиями безуспешно искал, изучал и чем пытался завладеть.

 Страшная беспощадная мысль: неужели  это  великое  наследие  в  конце концов предназначалось для роботов? И паранормальные способности,  которые Человек в течение столь  длительного  времени  старался  выявить  в  себе, станут уделом роботов, тогда как самому  Человеку  волей-неволей  придется довольствоваться только чувственным восприятием действительности.  Был  ли он, Ричард Дэниел, первым из многих?  Или  все  обRяснялось  тем,  что  он побывал в гиперпространстве? Может ли  эта  способность  стать  достоянием любого, кто  в  полной  мере  подвергнется  непосредственному  воздействию загадочных сил вырвавшейся из плена времени, обезумевшей вселенной?  Может ли такое, или даже большее, обрести Человек, если он тоже отдаст  себя  во власть абсолютного хаоса нереальности?

 Он все прятался  в  своем  углу,  и  в  мозгу  его  роились  мысли  и предположения, и он искал ответ, но настоящего ответа не было.

 Без участия воли его сознание вдруг  расширилось,  распростерлось  во все стороны, и в мозгу его стала вырисовываться схема,  вернее,  отдельные ее детали, и постепенно  появлялись  все  новые  детали,  пока  перед  его мысленным взором не возникла схема всего корабля,  на  котором  он  сейчас находился.

 Не скупясь на время, он внимательно просмотрел ее и  нашел  кое-какие неполадки: ослабленное соединение и он подтянул его; цепь, которой  грозил разрыв, - и он  укрепил  ее  и  обновил;  насос,  дававший  незначительную утечку, - и он ликвидировал эту утечку.

 Через сотню-другую часов его нашел один из членов экипажа и привел  к капитану.

 Капитан сердито взглянул на него.

 - Кто ты? - спросил он.

 - Безбилетник, - ответил ему Ричард Дэниел.

 - Твое имя, - потребовал капитан, положив перед собой лист  бумаги  и берясь за карандаш, - постоянное местожительство и имя хозяина?

 - Я отказываюсь отвечать вам, - грубо заявил Ричард Дэниел, зная, что так  говорить  не  следовало,  ибо  роботу  не  положено  отказываться  от выполнения прямого приказа Человека.

 Но капитан вроде бы не возмутился. Он положил  карандаш  и  с  хитрым выражением погладил свою черную бороду.

 - Я не вижу способа вытрясти из тебя эти сведения, - проговорил он, - хотя другой на моем месте, возможно, и попытался  бы.  Тебе  повезло,  что капитан  корабля,  на  котором  ты  решил  проехаться  зайцем,  отличается исключительным добродушием.

 От него отнюдь не веяло добродушием. Он выглядел большим прохвостом.

 Ричард Дэниел не проронил ни слова.

 - Разумеется, где-то на твоем теле стоит серийный номер, а еще один - на твоем мозгу, - продолжал капитан. - Но мне  думается,  что  ты  окажешь сопротивление, если мы попробуем добраться до них.

 - Боюсь, что так.

 - Тогда мы, пожалуй, с этим повременим, - сказал капитан.

 Ричард  Дэниел  по-прежнему  хранил  молчание  -  он  сообразил,  что говорить бесполезно. Этот хитрюга капитан уже  все  обмозговал,  и  Ричард Дэниел решил оставить все как есть.

 - Мы с экипажем давно задумали приобрести робота, - сказал капитан, - да так и не собрались. Ведь роботы  стоят  дорого,  а  с  прибылью  у  нас негусто.

 Вздохнув, он встал со  стула  и  с  ног  до  головы  оглядел  Ричарда Дэниела.

 - Великолепный экземпляр, - промолвил он. - Добро пожаловать к нам на борт. Увидишь, что ты здесь среди своих.

 - Не сомневаюсь, - сказал Ричард Дэниел. - Благодарю за любезность.

 - А теперь отправляйся на мостик и доложи о  своем  прибытии  мистеру Дункану. Я дам ему знать, что ты придешь. Он подыщет для тебя какую-нибудь непыльную работенку.

 Ричард Дэниел не бросился со всех  ног  выполнять  приказ,  как  того требовали  обстоятельства,  потому  что  капитан  внезапно  превратился  в сложную схему. В схему, не похожую на схему кораблей и роботов, состоявшую из странных символов,  и  некоторые  из  них,  как  он  понял,  были  явно химического происхождения.

 - Ты слышал, что а сказал?! - рявкнул капитан. Пошевеливайся!

 - Да, сэр,  -  произнес  Ричард  Дэниел,  усилием  воли  вытеснив  из сознания схему и возвращая капитану его прежний телесный облик.

 Ричард Дэниел нашел первого помощника на мостике;  это  был  мрачного вида человек с лошадиным лицом, в чертах которого  сквозила  едва  скрытая жестокость.

 А рядом с консолью, забившись в кресло, сидел еще один член экипажа - омерзительный, отупевший пропойца. Пропойца хихикнул.

 - Ну и дела, Дункан. Вот тебе  и  первый  механический  член  экипажа "Скитальца".

 Дункан оставил его слова без внимания.

 - Надеюсь, что ты трудолюбив и исполнителен  и  тебе  не  взбредет  в голову портить с нами отношения, - сказал он Ричарду Дэниелу.

 - Будьте спокойны,  -  заверил  его  Ричард  Дэниел  и  с  удивлением почувствовал, что в  нем  зарождается  совершенно  новое  ощущение  -  ему захотелось расхохотаться.

 - Тогда ступай в машинное отделение, - приказал Дункан. - Там  у  них есть для тебя работа. Когда кончишь, я подыщу для тебя что-нибудь еще.

 - Слушаюсь, сэр, - повернувшись на каблуках, отчеканил Ричард Дэниел.

 - Минуточку, - остановил его помощник.  -  Я  хочу  представить  тебе нашего корабельного врача, доктора Абрама Уэллса. Можешь сказать  спасибо, что тебе никогда не понадобятся его услуги.

 - Здравствуйте,  доктор,  -  самым  вежливым  тоном  произнес  Ричард Дэниел.

 -  Приветствую  тебя,  -  отозвался  доктор,  вытаскивая  из  кармана бутылку. - Ты вряд ли, конечно, составишь мне компанию.  Не  беда,  я  сам выпью за твое здоровье.

 Ричард Дэниел повернулся и ушел. Он спустился в машинное отделение, и его заставили чистить, скрести и убирать  мусор.  Это  место  созрело  для уборки. Прошел, видно, не один год с тех пор,  как  его  в  последний  раз приводили в порядок и грязи там было столько, сколько может скопиться лишь в машинном отделении, - то есть несметное количество. А когда  с  машинным отделением было  покончено,  нашлись  другие  места,  которые  нужно  было вычистить и подремонтировать, и бесконечные часы он чистил, красил и драил корабль.  Это  была  нуднейшая,  отупляющая  работа,  но  его  это  вполне устраивало. Ведь благодаря ей  у  него  было  время,  чтобы  поразмыслить, время, чтобы разобраться в себе, обрести равновесие и  продумать  какие-то планы на будущее.

 Кое-что из того, что он обнаружил в себе, поразило его. Взять хотя бы презрение - презрение к людям, находившимся на этом корабле. Прошло немало времени,  пока  он  окончательно  не  убедился,  что   это   действительно презрение, - ведь он никогда в жизни не презирал ни одного человека.

 Но эти люди отличались от тех, кого он знавал  раньше.  Это  были  не Баррингтоны. Впрочем, вполне возможно, он презирал их потому, что до конца постиг их.

 Прежде он никогда не понимал людей так, как понял этих. Ибо для  него они были скорее сложными рисунками символов, чем  живыми  организмами.  Он знал, из каких  элементов  состояли  их  тела  и  все  скрытые  мотивы  их поступков. Потому что он видел не только схемы их  тел,  но  и  мозга.  Не так-то  просто  было  понять  значение  символов  их  сознания,  они  были настолько запутаны,  переплетены  между  собой  и  так  беспорядочны,  что поначалу ему трудно было читать их. Но в конце концов он  их  разгадал,  и были моменты, когда он жалел об этом.

 Корабль останавливался во  многих  портах;  Ричард  Дэниел  занимался выгрузкой и погрузкой, и ему  пришлось  повидать  другие  планеты,  но  он остался равнодушным. На одной из них царил  кошмарный  жестокий  холод,  и сама атмосфера там превратилась в горы снега. Другая сплошь  была  покрыта влажными ядовитыми джунглями, а еще на одной простирались голые каменистые пустыни, усеянные обломками скал, без малейшего признака  жизни,  если  не считать нескольких человек и  их  роботов,  из  которых  состоял  персонал затерянной в этой тоскливой глуши станции.

 Однажды, как раз после посещения этой  планеты,  Дженкс,  корабельный кок, корчась от боли, с воплями притащился на  свою  койку  -  его  сразил внезапный приступ аппендицита.

 С наполовину опустошенной бутылкой в кармане пиджака, еле  передвигая ноги, к нему ввалился доктор Уэллс. А  позже  он  стоял  перед  капитаном, вытянув вперед свои трясущиеся руки, и в глазах его был ужас.

 - Я не могу оперировать, - скулил он. - Я не имею права рисковать.  Я убью его!

 Ему не пришлось оперировать. Дженкс вдруг выздоровел. Боль исчезла, и он встал с койки и вернулся в камбуз, а доктор  Уэллс  скорчился  в  своем кресле и, обхватив руками бутылку, рыдал как ребенок.

 А внизу, в грузовом трюме, точно  так  же  скорчился  Ричард  Дэниел, охваченный ужасом оттого, что он отважился на такой поступок,  потрясенный не тем, что сумел это сделать, а тем, что осмелился:  он,  робот,  посмел, пусть из сострадания, вторгнуться в человеческое тело.

 В действительности это  не  составило  большого  труда.  В  некотором смысле это было для него так же просто, как починить мотор или неисправную цепь. Не труднее - только несколько по-иному. И он пытался понять, что  он сделал и как это у него получилось, потому что  до  сих  пор  оставался  в неведении. Он запомнил приемы  -  у  него  уже  не  раз  была  возможность ознакомиться с ними, - но ему никак не удавалось выделить  в  чистом  виде механику этой операции или как-то уточнить ее. Это походило  на  инстинкт, было необRяснимо, но действовало безотказно.

 Но ведь у робота нет  инстинктов.  Именно  этим  он  и  отличался  от человека и других животных. А может ли так быть, спросил он себя, что  эта его  странная  особенность  является  своего  рода  компенсацией,  которую получает робот взамен отсутствующих у него инстинктов?

 Не поэтому ли роду человеческому так и не удалось обнаружить  в  себе паранормальные способности? Быть может, инстинкты тела находятся в  некоем противоречии с инстинктами сознания?

 Ему почему-то казалось, что  эта  способность  была  только  началом, первым  проявлением  огромного  комплекса  способностей,  которые  в  один прекрасный день станут достоянием роботов. И  что  принесет  с  собой  тот грядущий день, спросил он себя, когда роботы обретут все эти способности и начнут применять их? Усиление могущества человеческого рода или  равенство робота с Человеком? А может, роботы превзойдут человека  или  даже  станут отдельной расой?

 И в чем заключалась его роль? Не суждено ли  ему  стать  миссионером, миссией, который должен оповестить всех роботов вселенной? Должна же  быть какая-то цель в познании им этой истины. Не могла же  она  предназначаться для него одного, стать его личной собственностью.

 И с чувством некоторой гордости он выбрался из трюма и медленно пошел обратно, в переднюю часть корабля, которая сейчас,  после  проделанной  им работы, сверкала безукоризненной чистотой.

 Он спросил себя, почему ему  казалось,  что,  обRявив  миру  о  своих способностях,  он  поступит  неправильно,  даже  совершит   что-то   вроде кощунства? Почему он не сказал тем, на корабле, что это он  вылечил  кока, не упомянул о многих других неполадках,  которые  он  ликвидировал,  чтобы предупредить аварию?

 Не потому ли, что он не нуждался  в  уважении,  которым  так  дорожат люди? Или же все дело в том, что он настолько презирал находившихся  здесь людей, что ни в грош не ставил их уважение?

 А это его презрение - зародилось ли оно потому,  что  эти  люди  были хуже тех, кого он знал раньше, или же причиной его было  то,  что  сам  он сейчас был выше и значительнее любого человеческого существа? Сможет ли он когда-нибудь воспринять человека так, как в свое время Баррингтонов?

 Он почувствовал, что обеднеет,  окажись  это  правдой.  Внезапно  вся вселенная стала для него домом, и он был в нем в полном одиночестве, так и не поладив ни со вселенной, ни с самим собой.

 Это согласие придет позже. А пока ему следует только  ждать  удобного случая и обдумывать планы на будущее, и когда его  мозг  уже  обратится  в хлопья ржавчины, имя его будет у всех на устах. Ибо он был  освободителем, мессией роботов; ему было предначертано вывести их из пустыни.

 - Эй, ты! - заорал чей-то голос.

 Ричард Дэниел мгновенно обернулся и увидел капитана.

 - Ты как смеешь лезть напролом,  будто  не  видишь  меня?  -  свирепо спросил капитан.

 - Извините, - произнес Ричард Дэниел.

 - Какая наглость! - бушевал капитан.

 - Я думал, - сказал Ричард Дэниел.

 - Ты у меня еще подумаешь! - завопил капитан. - Я тебя так  разделаю, что костей не соберешь. Я собью с тебя спесь - будешь знать, как  задирать передо мною нос!

 - Как вам угодно, - сказал Ричард Дэниел.

 Потому что  это  не  имело  никакого  значения.  Ему  было  абсолютно безразлично, что делал или думал капитан.

 Он подивился, что для людей, подобных капитану, даже уважение  робота значит так много. Почему они так рьяно защищают свой крохотный должностной престиж?

 - Часов через двадцать  у  нас  посадка,  еще  один  порт,  -  сказал капитан.

 - Знаю, - заметил Ричард Дэниел. - Сонная Долина на Аркадии.

 - Прекрасно, - проговорил капитан. - Знаешь, так отправляйся в трюм и подготовь товары к выгрузке. Слишком уж много времени  мы  теряем  в  этих вшивых портах на погрузку и выгрузку. И все из-за твоей лени.

 - Слушаюсь, сэр, - сказал Ричард  Дэниел  и,  повернувшись,  пошел  к трюму.

 В его сознании слабо шевельнулась мысль - а робот ли он или уже  стал чем-то другим? Может ли механизм  эволюционировать  как  Человек?  И  если может, то чем он становится? Не Человеком, конечно, ибо это невозможно, но ведет ли этот процесс к возникновению нового механизма?

 Он нашел груз, предназначавшийся для Сонной Долины, и  его  оказалось до смешного мало. Настолько мало, что за его доставку, наверное, не взялся ни один из регулярных грузовых космолетов и, свалив этот  груз  в  кучу  в ближайшем порту, оставил там дожидаться, пока его не подберет и по довезет до места  назначения  какой-нибудь  бродяга  вроде  "Скитальца",  случайно направляющийся в ту сторону.

 Когда они  прибыли  на  Аркадию,  он  подождал,  пока  не  стих  гром двигателей и корабль  не  перестал  вибрировать.  Тогда  он  нажал  рычаг, открывавший люк и выдвигавший наружу трап.

 Люк тяжело открылся, и он увидел голубое небо, и зелень  деревьев,  и клубами поднимавшийся к небу далекий печной дымок.

 Он медленно двинулся вперед и вышел на трап, и  перед  ним  открылась Сонная Долина - крохотная, разбросанная по берегу реки деревушка, а за ней стеной стоял лес. Лес был со всех сторон, он уходил  к  самому  горизонту, где тянулись пологие  складки  холмов.  Около  деревни  раскинулись  поля, желтые от созревшего урожая, и он разглядел собаку, спавшую  на  солнце  у двери одного из домиков.

 Ему навстречу по трапу взбирался какой-то человек,  другие  бежали  к кораблю из деревни.

 - У вас есть груз для нас? - спросил человек.

 - Небольшая партия, - ответил ему Ричард  Дэниел.  -  Вы  собираетесь что-нибудь отсылать с нами?

 Кожа у человека  была  загорелой  и  обветренной,  волосы  его  давно нуждались в стрижке, а на лице отросла многодневная щетина.  На  нем  была грубая пропотевшая одежда, и руки его были сильные и неловкие от  тяжелого каждодневного труда.

 - Совсем немного, - ответил человек. - Вам придется  подождать,  пока мы подвезем груз. Мы не знали, что вы прилетите. У нас испортилось радио.

 - Тогда принимайтесь за дело, - сказал Ричард Дэниел.  -  А  я  начну выгрузку.

 Когда он уже выгрузил половину  товаров,  в  трюм,  кипя  от  ярости, ворвался капитан.

 - Что происходит? - вопил он. -  Сколько  нам  еще  нужно  ждать?  Мы теряем черт знает сколько денег, когда останавливаемся на этой планете.

 - Возможно, - согласился Ричард Дэниел, - но вы  же  знали  об  этом, когда брали груз. Будут еще другие перевозки, да и доброе имя тоже  что-то значит...

 - Плевать я хотел на доброе имя! - взревел капитан. - Почем  я  знаю, увижу ли я еще когда-нибудь эту дыру!

 Ричард Дэниел продолжал выгружать тюки.

 - Эй ты, - заорал капитан, - ступай в деревню и скажи им там,  что  я буду ждать не больше часа.

 - А как же с грузом, сэр?

 - Я поставлю на выгрузку экипаж. Проваливай!

 И Ричард Дэниел оставил груз и отправился вниз,  в  деревню.  Он  шел через луг, который лежал между космопортом и деревней, шагал вдоль  колеи, оставленной колесами телег, и идти так было необычайно приятно.

 Тут только он сообразил, что  с  тех  пор,  как  он  покинул  планету роботов, он  в  первый  раз  шел  по  настоящей  земле.  У  него  возникло мимолетное сожаление, что он так и не узнал, как  называлась  та  планета, каково ее назначение. И с легким уколом совести он подумал о том, нашли ли уже Хьюберта.

 А где сейчас Земля? - спросил он себя. В какой стороне и  как  далеко отсюда? Впрочем, ему было все равно, ибо с Землей было покончено.

 Он бежал с Земли и не прогадал. Он  не  попался  ни  в  одну  ловушку Земли, ни в один силок, расставленный Человеком. Все,  что  у  него  было, принадлежало  только  ему,  и  он   мог   распоряжаться   этим   как   ему заблагорассудится, ведь, что бы там ни думал капитан, он был ничей робот.

 Идя по лугу, он увидел, что эта планета многим  напоминала  Землю.  В ней чувствовалась та же мягкость,  та  же  простота.  Ее  просторы  дышали привольем и свободой. Войдя в деревню, он  услышал  приглушенное  журчание воды в  реке,  далекие  голоса  играющих  детей,  а  в  одном  из  домиков беспомощно плакал больной ребенок.

 Он поравнялся с домом, возле которого спала собака, и она проснулась, и, зарычав, направилась к  воротам.  Когда  он  прошел  мимо,  собака,  не переставая рычать, поплелась за ним, благоразумно  держась  на  безопасном расстоянии.

 В деревне, царил безмятежный покой золотисто-лиловой осени, и,  когда умолкали крики детей и плач ребенка, наступала полная тишина.

 Из окон и дверей домиков на него смотрели женщины, и за ним по  пятам все еще бежала собака, но теперь уже  она  не  рычала,  а  трусила  молча, подняв от удивления уши.

 Ричард Дэниел остановился посреди улицы и оглянулся, и  собака  села, не спуская с него глаз, и ему почудилось, будто остановилось само время  и на какую-то долю секунды маленькая деревушка отделилась от всей  остальной вселенной, превратившись в замкнутый обособленный мир, который открыл  ему его настоящее призвание.

 Стоя посреди улицы, он вдруг увидел деревню и людей в ней почти с той же ясностью, как если бы мысленно представил их схему, хотя даже если  эта схема и существовала, то только в его подсознании.

 И ему показалось, что деревня - это уголок Земли,  перенесенный  сюда уголок древней Земли со всеми ее первобытными  проблемами  и  надеждами  - сильная духом община людей, которая уверенно и смело отстаивала свои права на существование.

 С другого конца улицы до него донесся скрип повозок, которые медленно тащились по направлению к кораблю.

 Он не тронулся с места, поджидая их, и, пока  он  стоял  так,  собака подобралась к нему поближе  и  снова  села,  глядя  на  него  без  особого дружелюбия.

 ПодRехав к нему, повозки остановились.

 - Здесь в основном лекарственное сырье, - произнес человек,  сидевший на первой горе тюков. - Из всего, что у  нас  есть,  только  это  и  стоит вывозить.

 - У вас, видно, его очень много, - заметил Ричард Дэниел.

 Человек покачал головой.

 - Не больно-то много. Последний корабль был  у  нас  почти  три  года назад. Нам придется ждать еще три, а то и дольше, пока прилетит следующий.

 Он сплюнул на землю.

 - Иной раз кажется, что не сыщешь большей глухомани, - добавил он.  - Бывают дни, когда мы спрашиваем себя, помнит ли о нас хоть  одна  душа  на свете.

 Со стороны корабля донеслись далекие раскаты капитанских проклятий.

 - Вам лучше поскорее подняться туда и сдать груз, -  сказал  человеку Ричард Дэниел. - Капитан так зол, что может улететь, не дождавшись вас.

 Человек слабо усмехнулся.

 - Его дело, - бросил он.

 Он взмахнул вожжами и добродушно прикрикнул на лошадей.

 - Влезай ко мне, - сказал он Ричарду  Дэниелу.  -  Или  тебе  хочется пройтись пешком?

 - Я не поеду с вами, - ответил Ричард Дэниел. Я остаюсь здесь. Можете передать это капитану. Потому что здесь был больной  ребенок.  Здесь  было радио, нуждавшееся в починке. Культура, которую  нужно  было  продумать  и направить. Здесь его ждал непочатый край работы. Из всех мест, которые  он посетил на своем пути, это было единственным,  где  он  был  по-настоящему нужен.

 Человек снова усмехнулся.

 - Капитану вряд ли это понравится.

 - Тогда посоветуйте ему, - сказал Ричард Дэниел, - чтобы он спустился сюда и поговорил со мной лично. Я сам себе хозяин. Я  капитану  ничего  не должен. Я с лихвой уплатил ему свой долг.

 Колеса повозки пришли в движение, и человек еще раз взмахнул вожжами.

 - Будь как дома, - произнес он. - Мы рады, что ты остаешься.

 - Благодарю вас, сэр, - отозвался Ричард Дэниел. - Мне приятно, что я не буду вам в тягость.

 Посторонившись, он смотрел на катившиеся мимо повозки, колеса которых поднимали легкие облачка сухой, как порох, земли, и она едкой пылью  плыла в воздухе.

 Будь как дома, сказал человек, перед тем как отRехать. И в словах его была искренность и теплота. Много воды утекло с тех пор, как  у  него  был дом, подумал Ричард Дэниел.

 Покой  и  возможность  познавать  -  вот  в  чем  он  нуждался.  И  в возможности приносить пользу, так как теперь  он  знал,  что  в  этом  его назначение. Должно быть,  это  и  было  истинной  причиной  того,  что  он остался, он был нужен этим людям...  и  ему,  как  это  ни  странно,  была необходима эта самая их потребность в нем. Пройдут поколения, и здесь,  на этой сходной с Землей  планете,  возникнет  новая  Земля.  И  быть  может, когда-нибудь ему удастся передать людям этой планеты все  свое  внутреннее могущество и свою способность к проникновению в суть вещей.

 И он замер, пораженный этой мыслью, ибо никогда не поверил бы, что  в нем  таилась  такая  жажда  самопожертвования.  Он  уже  не   мессия,   не освободитель роботов, а скромный учитель человеческого рода.

 Наверное, все шло к тому с самого начала и все происшедшее было  лишь закономерным развитием судьбы человечества. Если род человеческий  не  мог своими собственными силами выявить и  подчинить  себе  инстинкт  разума  - скрытые в  человеке  паранормальные  способности,  то  он  добьется  этого косвенным путем, с помощью одного из своих творений. Надо думать, в этом и заключалось неосознанное самим человеком главное назначение роботов.

 Он  повернулся  спиной  к  кораблю  и  яростному  реву   капитана   и неторопливо пошел по деревенской улице;  с  чувством  полного  внутреннего удовлетворения вступал он в этот новый, обретенный им мир, мир, который он собрался построить, - но не во имя самоутверждения,  не  для  возвеличения роботов, а для того, чтобы сделать человечество лучше и счастливее.

 Какой-нибудь час назад он поздравил себя с тем, что не попался  ни  в одну ловушку Земли, ни в один силок Человека. Не ведая, что самая  великая ловушка, последняя и роковая ловушка, ждала его на этой планете.

 Нет, это неверно, сказал он себе. На этой  планете  не  было  никакой ловушки, как ее не было и на других. Ловушка скрывалась в нем самом.

 Безмятежно шагал он по изрытой колесами дороге в ласковом  золотистом предвечерье осеннего дня, и за ним следом бежала собака.

 Где-то неподалеку плакал в своей колыбели больной ребенок.   

 

Hosted by uCoz